July 10th, 2004

malshik

Виртуалы

Оказывается у Лукяненко есть виртуал
http://www.livejournal.com/users/russkiy/221563.html
Вот людЯм делать нечего.

Кстати, я сперва нарвался на виртуала :-)
В полной уверенности что он настоящий, разумеется.

PS^ Хотя руку на отсечение не дам, кто есть ху... :-)
malshik

Гм. Брутальные руссиш коссакс... Но с уважением, надо отметить.

http://www.livejournal.com/users/russkiy/220922.html

Поляк Marek Hłasko, идеалист, бандит, водитель, контрабандист, журналист, литератор, самоубийца и бог весть кто ещё, сидя в конце пятидесятых годов в мюнхенской тюрьме, наставляя новичков, касался, в частности, темы правильного и неправильного состояния ума. Например, говорил он, не следует думать о жене и о женщинах вообще; лучше о лягушках, которым ты вспарывал животы бритвой; или как свистнул у своей бабушке золотое кольцо, когда старушка лежала на катафалке; не петь; не обращать внимания на бой часов; в общем, помнить, что Шатов сказал Ставрогину.

"Думать лучше не о сегодняшнем дне и не о завтрашнем, а о делах давно минувших" - обобщает далее Хласко, - "о чём-нибудь приятном, вызывающем добрую улыбку и лёгкую грусть. Я, например, вспоминал вторжение сталинских орлов в тысяча девятьсот сорок пятом году; я тогда жил в Ченстохове, на улице Собесского, восемьдесят четыре. Пришли русские; была разбита цистерна со спиртом, и потом люди лежали в грязи и лизали истоптанный снег, пропитанный спиртом. Но это всё вещи общеизвестные; такое бывает во время любой войны и в любом городе. Интересно другое: мимо наших окон русские шли две недели - дорога вела в Варшаву - но про Варшаву никто не упоминал. Время от времени кто-нибудь, зайдя в дом, чтобы попросить кипятку, спрашивал: "Где дорога на Берлин?"; расстояние солдата не интересовало; позади у него остались Украина, Уральские горы и горы Кавказа; златоглавая Москва и каменный Ленинград; а теперь он шёл в Берлин, даже не спрашивая, сколько до него километров - ему важно было знать направление.

Русские шли много ночей и дней, распевая про героя Чапаева, который гулял по Уралу; по ночам они насиловали женщин, и те, кто держали за руки мужа своей жертвы, говорили ему удивлённо и благодушно: "Ты чего беспокоишься? Разочек жёнку выебем, и все дела". А те, которые шли по улице, пели про Чапаева и про то, как первого мая они получили письмо от матери, где она спрашивала, не убит ли ещё её сын. У них было много хороших песен: о том, что их ярость благородная вскипает, как волна; о том, чтобы матери не грустили и пожелали им доброго пути; и о том, что они пьют за Родину, за Сталина, выпьют и снова нальют. Сейчас я знаю, что понять русских очень помогают их песни; их убогие книжки и глупые газеты врут; но в песнях, зовущих к победе - правда; и ещё они отражают силу народа; любого солдата можно победить - только не русского.

Они укладывались спать на снегу в подворотне нашего дома и мгновенно засыпали; утром, проснувшись, встряхивались, как вылезжшие из воды собаки, варили свою кашу с салом и отправлялись в путь на Берлин. Они брали наши часы и наших женщин, но отказывались от нашего гостеприимства и нашего крова. Помню, как во дворе насиловали женщину, а потом одна из соседок, желая избежать подобной участи, подошла к застегивающему ширинку сержанту и, протянув ему рюмку водки, сказала по-русски: "Ваше здоровье, командир". Сержант взял у неё бутылку и шваркнул об стену; и тогда я понял, что нет презрения страшней, чем презрение русского человека. Солдаты растоптали осколки и пошли догонять своих, с песней про Чапаева идущих на Берлин.

...Так что, когда сидишь в карцере, думай об этом и помни, что если они когда-нибудь придут и сюда, убегать бессмысленно - от них не убежишь. Как и от судьбы. Не радуйся, что у тебя паспорт беженца и тебе разрешено жить в Швейцарии, Франции или Италии; в конце концов ты так или иначе останешься один; но прежде в одиночестве пройдёшь весь долгий путь, и никто никогда не поверит, что тебе есть, что сказать."